АНАХИТА

У первых рядов центрального рынка, где мальчики-носильщики толпились со своими тачками, она прошла в двух шагах: увидев меня, быстро отвела взгляд, и, подавшись вперед, быстрыми шагами растворилась в толпе.

Я успел заметить, что она, женщина изящного телосложения и среднего роста, осунулась и осела, в ее облике не осталось и следа от пыла и задора прежних лет, и я как бы успел поймать взглядом силуэт сникшего стебля некогда высокой и зеленой травы. Только глаза не изменились. Она посмотрела на меня как бы невидящими глазами, и ни один мускул в ее лице не дрогнул. Какая выдержка, подумал я.

Она в своем нынешнем положении не хотела бы попасться на глаза тем, кто знал ее другой – успешной, горделивой, высокомерной…

Я знал, что в последние годы у нее были проблемы, ей пришлось уйти с преподавательской работы в университете, также завернули докторскую диссертацию, словом, выбросили ее из той среды, в которой она вращалась два десятка лет, что теперь она перебивалась репетиторством.

Если быть к ней таким же безжалостным, как сама относилась к людям, можно было бы подумать, что она и была причиной своих несчастий. Но жизнь не представляется мне такой уж правильной организацией, где за нарушением порядка обязательно следует справедливая санкция. Она всегда была неудобной особой, амбициозная и тщеславная, но столько лет без особых проблем уживалась в той среде. И, если за последние годы ее настигли неудачи, то нельзя сказать, что в этом случае она была наказана за плохое поведение… Она была практичной и пробивной женщиной, не очень уж щепетильная в моральных вопросах, и холодно-расчетливо выстраивала свою карьеру за эти годы: то выбирая себе в гуру прожженного интригана Мафусаила, то ловко пользуясь взаимной неприязнью в своем окружении. Так что не все тут было так однозначно.

Она с молодости была довольно-таки лицемерна и цинична: кого вчера глубоко презирала за никчемность, сегодня тому могла молиться, если от этого зависело ее дело. Ее высокомерная усмешка в одном случае и подобострастная улыбка в другом – вот какие картины всплывают в моих воспоминаниях тех далеких лет.

Надо сказать, что в пору первой молодости она была очень красивой и самоуверенной девушкой, но когда начала говорить, из ее жестких и безапелляционных сентенций веяло холодом ее души, а ее уверенность в себе казалась лишь завесой, прикрывающей ее внутренние страхи.

Как из ее поведения по жизни, так и литературных опытов выпирало ее нарциссическое преклонение перед своей красотой, талантом и недосягаемостью. Я подозреваю, что такое самолюбование было защитным механизмом ее уже тогда начинавшей давать сбой психики, не справлявшейся с решением противоречия между своей завышенной самооценкой и не торопящейся склонить все знамена под ее ноги реальностью.

Ее самомнение и любовь к себе со временем развилось до такой степени, как заметил из ее последних писаний, что она как бы считала себя не дочерью каракалпакского дехканина, а воображала некоей символической фигурой наподобие Анахиты...

Как вышла у нее эта претензия на исключительность, разумеется, для меня темное дело. Но по ее писаниям догадываюсь, что либо она выросла в такой семье, где главенствующую роль играла мать, которая ни во что не ставила ее отца, либо была воспитана в ненависти к отцу, оставившему семью…

И она, властная или озлобленная мать, воспитала в дочери фанатичную уверенность, что, несмотря на жестокие обиды и удары судьбы, она будет лучше и выше всех, будет блистать и покорять и все такое. И дочери не удалось выйти из плена этой бесчеловечно-сладостной иллюзии…

Она могла бы стать другой, если получила полноценное образование, и ей повезло в жизненных учителях. Но этого в ее жизни не было. В наших провинциальных условиях и с ее жалким уровнем образования можно было защищать и кандидатскую, и докторскую диссертации, и именоваться профессором… Формальности и только. Все это грустно, но это так.

А у нее самой не было стремления выйти из этой психологической скорлупы, поинтересоваться, а есть ли другое понимание жизни и духовного мира человека, отличающееся от ее уразумения, она также не чувствовала внутренней необходимости развиваться и вести диалог с открытым ей миром.

И она не была готова принять поражение, на которое ее обрекли собственный эгоизм и нетерпимое отношение к другим. Также не могу сказать, что она и теперь понимает причины своих неудач, если б она была способна задумываться над своим поведением и действиями, она бы себя иначе вела. Я уверен, что она и в этот раз в своих злоключениях обвиняет других, но не себя.

За несколько дней до нашей встречи с неузнаванием я случайно прочел ее рассказ в молодежной газете. Эти минуты, ушедшие на чтение небольшого текста, для меня были очень тяжелыми. По ходу чтения у меня было такое ощущение, будто с газетной страницы сочится яд ее злобы, и впивается в каждую мою клетку… тело мое покрывалось мурашками. Ее текст дышал такой ненавистью к тем, кого она определила в своих кровных врагов, что просто было уму непостижимо, как человек с таким огнем в душе может жить и не сгореть.

И я вспомнил свое первое впечатление от ее текстов.

Двадцать лет тому назад мне в руки попали ее рассказы. Они поразили своей свежестью и яркостью: предложения строились из трех-четырех коротких, энергичных фраз в захлебывающемся темпе, манера повествования была экспрессивная, хлесткая, бьющая наотмашь… Впечатление было такое, что рассказчица отчаянными рывками из глубины рвется вверх, но, почти дойдя до поверхности воды, обрывает свое движение, и камнем идет вниз… Написаны были они красочным и сочным языком женщины из глубинки, страдающей от эмоционального голода в своем ауле, и всю энергию своей неутоленной души отдающей словесным излияниям. Мастерски были переданы характерные диалоги этих яростных спорщиц и сплетниц. Эти рассказы меня подкупили и тем, что это была такая безыскусная женская проза, где мужчины упоминались как некие тени, находящиеся за периметром настоящей жизни в женском царстве.

Меня тогда позабавило оформление ее рукописей: эти двух-трехстраничные рассказики были отпечатаны на машинке аккуратно, без помарок, почти без полей, через один интервал и с нумерацией каждого абзаца. Перед тобой были страницы, предельно заполненные текстом с какой-то остервенелой тщательностью.

Тогда я только посмеялся над этим чудачеством молодой сочинительницы и отдал рукопись на распечатку нашей машинистке. Сегодня думаю, что даже в этих ее странностях выражались какие-то непонятные нам позывы ее естества…

Уже в тех ее первых рассказах меня насторожила ее падкость к эффектам и экстремальным ситуациям: ее персонажи были незаконнорожденными, проститутками, убийцами, они сходили с ума, вешались и сжигали себя…

Она просто не умела видеть и изображать нормальных взаимоотношений обыкновенных людей.

Но теперь я замечаю, что сегодня, когда сочинительница перешагнула сорокалетний рубеж, ее страсть к изображению экзистенциальных переживаний усугубилась и перешла некую грань - негативная энергетика ее пера сгустилась и, боюсь, превратилась в психологическую угрозу для ее читателей… В этом возрасте она должна была познать мужчину, рожать и растить детей - но ничего этого в ее жизни не случилось, и ее естество, как представляется мне, просто насыщается всей неизрасходованной энергией и импульсами, которые и отравляют ее жизнь и писания.

Что я еще заметил: за двадцать лет ее мировосприятие и объект изображения не изменились. Тот же стиль, та же лексика, те же звуки и краски… но эти вещи, которые казались новизной у пера двадцатидвухлетней сочинительницы, в ее нынешнем возрасте потеряли свою свежесть и притягательность.

С реалистической точки зрения, ее персонажи не могли иметь место в жизни. В своих творениях она была режиссером собственного кукольного театра, в котором сама ставила свои фантасмагории…

Сначала я заметил, что почти в каждом ее рассказе встречаю ее альтер-эго – Анахиту; ее, красивую и безупречную, обижают и унижают, но она своим ангельским терпением и кротостью свергает своих врагов… Она сегодня в процессе писания перестает различать грань между своим вымыслом и реальностью, рисуемые ею персонажи самой, видимо, начинают мерещиться в обликах ее врагов, и она в исступлении начинает карать и уничтожать их… Злодей умирает на автоаварии, дом сгорает, жена сходит с ума, сын становится наркоманом, дочь пойдет по рукам… В который раз пережевывается ситуация – все кругом низкие и подлые людишки, только Анахита и ее мать героически противостоят всей грязи и ужасу жизни… Так она хотела бы сжечь и изничтожить окружающую ее реальность, потому что она в первую очередь ей причиняет боль, не подчиняясь ее такой прихотливой воле…

Разумеется, ни одного живого чувства или продуктивной мысли в ее произведениях не было. В этом превратном мире все было фальшиво.

Она превратилась в вулкан словоблудия: во всех ее писаниях за всех персонажей – за мужчин и за женщин, за царей и за воинов - говорила одна экзальтированная особа с уязвленным самолюбием…

Подобная неспособность воспринимать другую жизнь равноценной своей просто делает невозможным создание собственно литературы.

И, разумеется, она пишет не для того, чтобы изобразить реальность – долой такие пустые теории… Она пишет, чтобы избавиться от гнетущей душевной темноты – реализуя свои подавленные желания в этих фантасмагориях, она и получает истинное наслаждение, что ей не нужны никакие мужчины. Такой вот опыт личной психотерапии…

В удушающее-тесном мирке ее писаний, как вздутая жила на виске, билось собственное тайное желание сузить и ограничить людей до такой степени, чтобы они смотрели бы на мир только ее глазами… Я думаю, что ей причиняет боль даже свободный полет птиц на небе: если б ее воля – она бы всех этих пернатых загнала бы в клетки, и я представляю себе эти бесконечные ряды клеток. Вот в каком аду она живет, подумал я.

Я хочу, чтобы вокруг меня было все открыто и просторно, я хочу общаться равными мне по достоинству людьми. Хочу слышать правдивые телепередачи и читать честные книги. Только так, а не иначе.

А она хочет мне внушить другое.

Все ее естество замертво привязано ко всему тому, что остановилось в росте, что не принимает никаких перемен, что неподвижно и безжизненно.

Жизнь с ее внутренней спонтанностью, динамичностью и непредсказуемостью пугает ее.

Боязнь открытости и вариативности человеческого пространства просто застилает ей глаза. Мне было непонятно, как это живое создание может так ненавидеть свободу духа… Как это такая тьма может проникнуть в душу человека? Отсюда такая окаменелость ее мировосприятия. Отсюда и жалкое подобие мышления, и размалеванное море плоских истин в ее писаниях.

Она была бы способна связывать себя с миром людей – умерив свое презрение к людям, с миром культуры – признавая право человека на свободное дыхание.

И в одном, и в другом случае ее ответ – нет, ни в коем случае…

Ее внутренний мир принимает только условия, ограничивающие свободу человека, потому что установившиеся там мертвенная тишина и кромешный мрак боятся живого шума жизни и ярких потоков света.

И в реестре ее врагов оказались все те, кто превосходил ее по интеллектуальному уровню, рядом с которыми она себя чувствовала неуютно.

Так она защищает свою несостоявшуюся жизнь.

Она оказалась неспособной выбрать такой путь в жизни, который вел бы к действительному решению ее проблем.

Сама она стала большой проблемой для окружающих.

В плену завышенной самооценки и нетерпимости, она обрекла себя на невыносимую жизнь. Кроме нескольких родственных душ, она всех живых людей презирала… такова была атмосфера в ее семье. Негативные эмоции весь заполонили ее душу, ее мозг, ее волю… Так у нее стиралась способность трезво видеть и оценивать реальность, способность нормально чувствовать и мыслить… И она нашла себе убежище от нестерпимой для ее обнаженных нервов реальности в своих фантасмагориях и осталась жить в том мире.

Так незаметно для себя, не нашедшая себя в жизни, не сумевшая устроить свою судьбу, она превратилась в стремительно стареющую женщину.

В таких ситуациях я выбираю позицию не становиться между человеком и его судьбою – Бог ему послал это испытание, находя его жестоким и пытаясь спасти несчастного, я действовал бы против воли Всевышнего, боюсь, что это у меня не выйдет…

Но, в то же время, в голову приходят и другие мысли. Да кто же я такой, чтобы так взять да очернить жизнь человека…

Да, такие люди не от мира сего, разные, но одинаково не способные к нормальному поведению и общению… они живут своей жизнью и делают ту работу, на которую нормальные люди не способны – открывают научные истины, создают культурные ценности. И, может быть, я несправедлив и жесток в своем восприятии этой женщины, и в таких сомнениях я еще раз пытаюсь беспристрастно взглянуть на непростую канву ее судьбы.

А если какие-то черты ее характера мне были неприятны, ну кто без недостатка… Молодая девушка из простой семьи, пришедшая из аула в город, без состояния и влиятельных связей, должна же была как-то пробиваться и защищаться в мире жестоких людей и обстоятельств.

Ее писания - это крик души и отчаянный поиск честных и прочных связей с миром, в котором она не последний человек. Это в ней клокочет и бурлит та внутренняя энергия, которая не находит себе выхода как у людей – в обычных делах и заботах …

Может быть, у этих людей там под черепом, в тех загадочных извилинах, какие-то молекулярные связи не так установились… Как бы после землетрясения в горах, когда прежнее русло завалено, река пролагает путь в другом направлении… В таком же ключе психика этих непохожих на нас людей производит ту необычную энергию, без проявлений которой мир вокруг нас был бы другим, бедным и пресным. Эти способности человек по своему хотению в себе развить не может. Талант - всегда случайный дар природы. И она, матерь наша, не выбирает, в какой телесной оболочке зажечь духовный огонь…

Их внутренний мир требуют сосредоточенности и самоуглубленности в далеких от нашего уразумения пределах, тем самым, превращая их для нас в странных и чуждых персонажей. Даже предвзятость и жестокость в отношениях с окружающими может оказаться обратной стороной их светлого дара… Ибо они живут и работают ради идеальных образов своей души. И такая, оскорбляющая наши естественные чувства, их чуждость нашему образу жизни и привычкам мышления может быть условием высвобождения той духовной энергии, которая вносит в мир новое, помогает нам решать свою жизненную проблему…

Эти непонятые нами другие люди, возможно, ценою излома и трагедии своей судьбы идут вглубь в своих личностных связях с этим миром, который, подозреваю, отнюдь не ограничивается видимой и понятной нам частью.

Я лишь смутно догадываюсь, что какая-то неведомая сила внутри этой женщины, всякий раз, на переломах ее судьбы, оказывающаяся сильнее привычного нам инстинкта самосохранения, мешает ей жить и поступать так, чтобы быть понятной другим. Разгадать природу этой силы, боюсь, не сумею, могу лишь строить свои жалкие предположения, которые, возможно, так же несостоятельны, как ее попытки поведать нам боль своей души.

 

Add comment


Security code
Refresh