КОМИССАР АГУ

Агу для нас был загадкой природы: мы с Володей в своей жизни еще такого правильного человека не встречали. «Тебе надо хоть что-нибудь изменить в своей жизни, - говорил ему Володя, добродушно посмеиваясь, - влюбиться, что ли, тебе…»

Агу невозмутимо выслушивал его назидания и никогда не обижался – он был привязан к Володе как к старшему брату.

Володя называл его комиссаром Агу.

«Такие, как ты, правоверные люди, Агу, расшибающие лоб, поклоняясь тому камню, который в течение семи лет ни капли дождя не вызвал, установили советскую власть на нашу беду», говорил ему Володя.

На самом деле многое в образе жизни Агу, девятнадцатилетнего бурятского паренька, было выше нашего разумения, даже его физическое существование: как он живет почти без еды – мы не понимали. Он никогда не питался в кафе и сам себе еду не готовил. Четвертушка черного ржаного хлеба и стакан воды из-под крана – и никаких излишеств.

Жил он по сурово заведенному распорядку.

Каждый день утром встает в шесть часов и идет к газетному киоску перед общежитием. Шесть дней в неделю он покупает «Комсомольскую правду». В каждую среду - «Литературную газету». В пятницу - «Неделю». Каждый месяц – «Сельскую молодежь». Все это им прочитывается от корки до корки. Материалы на интересующие его темы вырезаются и подшиваются: об удивительных явлениях в мире, о снежном человеке - йети, о Лох-несском чудовище, о Бермудском треугольнике… Толстые журналы он читает вечером в читальном зале общежития – «Иностранная литература», «Новый мир», «Дружба народов», «Наш современник»…

Двадцать четыре часа у Агу распределены по минутам. Для писания есть строго отведенные часы. Писал он на русском языке. У него этот процесс так протекает. Он сначала берет линейку и черным карандашом аккуратно разлиновывает бумагу. Потом перед собой ставит свой конспект, в котором содержится тщательно разработанный план повести: в какой главе что должно произойти... И начинает писать своим крупным, каллиграфическим почерком, печатными буквами, не отрывая руку от бумаги. Без сучка и задоринки. Так - предложение за предложением, абзац за абзацем, без единой помарки, без раздумывания и остановок.

И Володя ему полушутя-полусерьезно выговаривает: «Ты, Агу, хотя бы для вида в каждой странице два-три слова зачеркни и перепиши сверху, чтобы люди поверили, что это ты написал, а не компьютер…» Володя пытается ему втолковать, что сочинение подобных стерильно-гладких текстов просто убьет в нем душу и ему нечего будет сказать людям. Вот Лев Толстой боялся, что подобный гламур в прозе отпугнет читателя, и свои красивые и ладные фразы коверкал, дорабатывал до естественной корявости…

Обычно его сюжеты бывают придуманы в романтическом ключе. Действия и диалоги персонажей передаются обстоятельно и подробно, что по его тексту можно было бы прямо фильм снимать. Все четко, выпукло и зримо... В его ясных и чеканных предложениях внешний ход события и внутреннее состояние персонажей даются профессионально точно и со знанием дела. Если герой испытывал огорчение, то все его связанные с этой эмоцией переживания перерастают в такой пугающе-пресный репортаж в той области, где следовало бы найти другие слова, прибегнуть к метафорам… Просто трудно было воспринимать это несоответствие между человеческим состоянием и описывающей его лексикой…

Агу был в начале своего пути, и его пробы пера, в сущности, должны были иметь какие-то погрешности и промахи, так случилось бы, если он попытался изобразить настоящую жизнь, проходящую у него на глазах. Но он выбрал другой путь – лихо сочинял вторичные тексты в духе Майн Рида и Александра Беляева, на этой проторенной дороге трудно было ошибиться. Это была такая определенность и завершенность на поверхностном уровне, не предполагающая дальнейшего развития.

Обычно мы соглашались слушать небольшие рассказы Агу, но всегда отказывались от чести быть первыми слушателями его многостраничных романов об индейцах или марсианах.

Мы хотели бы увидеть в его прозе что-нибудь от всамделишной жизни, как человек чувствует себя в мире, где не все подвластно его воле и желаниям. Но мы понимали, что в его возрасте не можем от него слишком многого требовать.

Он поступил в институт прямо со школьной скамьи. Сухопарый стройный парень с ниспадающими до плеч черными волосами, флегматичный, медлительный, он был кладезем неиссякаемой энергии и использовал ее с завидным благоразумием. Он никогда не торопился и никуда не опаздывал. Все его внешние движения были размеренны и исполнены невозмутимого достоинства. И говорил он тихим монотонным голосом, убедительно, с не допускающим возражений тоном. И внутренне он был всегда собран и никакие неожиданности не могли его выбить из колеи. Каких-то непредвиденных или нежелательных обстоятельств в его жизни и не могло быть - потому что ни в поступках, ни в отношениях с людьми он ничего необдуманного не допускал.

Он в силу своего воспитания с колыбели воспринимал мир в свете буддистских добродетелей – доброжелательности, сострадания, внутренней радости и безмятежности, и ему нисколько не надо было напрягаться, чтобы вести нравственно чистую и упорядоченную жизнь в чужой для него среде.

Ну, все это хорошо, нас озадачивало другое: Агу был таким убежденным комсомольцем, так истово верил в официальные речи, что мы диву давались. Ему просто в голову не приходило, что он может быть неправым. Но наш Агу был нетипичным комсомольцем – идеальным, кого воспитать режиму никак не удавалось. Вот он был единственный экземпляр, когда это понятие превратилось в один из ритуалов всеобщего лицемерия.

В этом своем мировоззренческом раскладе Агу нисколько не кривил душой. И не страдал он комсомольской тупостью и бравадой - был самым олицетворением простоты, скромности и смирения. Обычно такие идейные люди, которых мы знали, были ужасные и невыносимые персоны.

У нас с ним не получилось бы общения, если б он при этом был воинствующим адептом «нашей Океании», но нет, он тоже неодобрительно относился ко многим сторонам той жизни, в которой разумные начала были подавлены несостоятельными идеями. Мы жили отрицанием царства лицемерия и уходом в свою частную жизнь. А он принимал все это на чистую веру и считал ту идеологию единственно правильной. Вот эта сторона его буддистской души для нас была загадкой.

И его «комиссаром в пыльном башлыке» называл лишь Володя, мы не осмеливались – если Агу обидится, он виду не подаст, будет по-прежнему корректно держаться с тобой, как ни в чем не бывало. Но ты будешь чувствовать, что ты его незаслуженно обидел и ты виноват перед ним… Он был такой человек, который даже к своему врагу не может плохо относиться.

Мы, конечно, посмеивались над ним, разыгрывали его, но он был человеком нашего круга, и мы его любили. Парень из интеллигентной семьи, он приехал из далекой Бурятии в Москву за профессией и знаниями. И он знал, что ему надо в этой жизни и как этого добиваться, и работал с завидной целеустремленностью и усердием. Так получилось, что его поселили рядом с переводческой группой из одной среднеазиатской республики, состоявшей из писательских детей, которые занимались чем угодно, только не учебой: парни уже сидели на игле, девушки – напропалую наслаждались жизнью. И в их крыле постоянно стоял шум и гам: в коридоре выясняли отношения, лягали и ломали двери, и все такое. У Агу ничего общего с ними не могло быть, он их чуждался и свое свободное время проводил с нами.

Как-то однажды мы все сидели в комнате Володи, и Надя стала рассказывать о том, как они с Августой строили планы насчет всегдашней студенческой заботы: как заработать летом. «Называем одну работу,- рассказывала она, - нет, думаем, это мы не осилим. Там нужна недюжинная физическая сила. Называем другую работу – но там нужна хитрость и проворность, которых у нас нет, скорее всего - нас обдурят…» Так они остановились на том, рассказывала она, чтобы наняться в гуртовщики - пригонять овец из Монголии на убой в Барнаульский мясокомбинат. Тут Володя загорелся этой идеей. Если за месяц с лишним можно заработать нашу трехлетнюю стипендию – можно вытерпеть любые муки, оценил он. И стал допытываться у Нади – что и как. Но сама Надя этих гуртовщиков в глаза не видела, но слышала, что есть такая работа, в основном ею занимаются цыгане, по рассказам знающих людей, очень тяжелая работа. Через месяц так исхудаешь, что кожа да кости останутся. Дорога трудная, гнус, волки, воры…

И Агу нам нужен был позарез в этой поездке – бурятский и монгольский родственные языки, с ним нам будет легче договариваться с монгольскими аратами, а может нам удастся присовокупить к нашей отаре полсотни-сотню «левых» овец, потом их продали бы на Горном Алтае… Хотя Агу горячо поддерживал нашу затею и участвовал в всех обсуждениях, ехать с нами решительно отказался. Ввязываться в такие авантюры и незнакомые дела было не в его характере. Но он достал карту Алтайского края и мы начали изучать дороги. Он также где-то разыскал номер «Сельской молодежи» с повестью о гуртовщиках.

Вскоре к нашему воображаемому путешествию присоединились Виталий Носков и Нурислам Санзяпов, наши прошлогодние выпускники, околачивавшиеся в Подмосковье в надежде обосноваться в белокаменной. Оказывается, раньше они приходили к Володе с идеей поехать летом в Вологодскую область на сбор клюквы. Когда они услышали про нашу затею, они сразу отреклись от своей прежней задумки: сбор ягоды уже показался им нестоящим делом. Там за каждой пригоршней ягоды надо нагибаться, больно утомительная работа. Им говорили, что есть что-то вроде ручного комбайна - проведешь по кусту и ведро наполнишь, но такой агрегат стоит денег и трудно достать. К тому же клюкву эту собирают в болотах. Там такая орда всяких паразитов, не знаешь, какую инфекцию подхватишь...

И мы решили, что четверо мужиков едем на это дело. Девушки будут дожидаться нас у границы с Монголией: мы им оставим на реализацию «левых» баранов. И с того дня вся наша компания стала жить духом предстоящего дела.

И мы многие вечера обсуждали всевозможные нюансы этой затеи: какая экипировка нужна, что надо взять из хозяйственной утвари, где винтовки достанем, где лошадей берем…

Если б мы были людьми другого склада, в первый же день назначили бы день отъезда и распрощались до того дня. Но мы были литераторами, и ушли с головой в эту фантазию, так мы, сидя в уютном московском общежитии, насочинили целый устный роман о нашем путешествии под небом далекой Сибири …

Когда уставали от сочинения нашей саги, мы разыгрывали Агу. Но это было очень деликатным занятием, и оно было под силу только Володе. Мы были лишь зрителями этого забавного спектакля.

Володя нас с самого начала предупреждал, чтобы мы держали себя серьезно и степенно, когда Агу будет говорить. А сам он начинал разводить Агу, напустив на себя внушительный вид, убеждая тем самым, что мы действительно нуждаемся в разъяснениях Агу в том или ином вопросе, как компетентного лица.

Володя не зря предпринимал свои предосторожности. Несмотря на всю свою идейную непоколебимость, Агу был парень впечатлительный и легкоранимый.

«Глубоко ошибаются те, кто принимает Агу за простачка, - говорил Володя. - Агу очень тонкий психолог. Если ты ему задаешь вопрос, к которому он не подготовлен, он сделает вид, что не услышал. Не получив ответа, ты повторяешь свой вопрос: за это время он успеет найти что сказать тебе в ответ».

Когда он пересказывал очередную статейку из Литгазеты как свою точку зрения, я говорил ему: «Агу, давай будем честными перед самим собой: не владея английским, не прочитав их хотя бы на русском, как мы можем сказать, что романы Генри Миллера изображают нравственный кризис буржуазного общества… Нет, Агу, мы с тобой дилетанты, и нечего нам еще отягощать свое невежество повторением чужих глупостей».

Ему пора было выбраться из скорлупы советской школы, спуститься с лживых небес на грешную землю, и начинать жить нормальной жизнью, своим умом допытываясь, где - правда, а где – ложь.

Мировоззренческие основы в нашем ремесле, как мы понимали, это явление того же порядка, как не бывает осетрины второй свежести.

Мы говорили ему: посмотри вокруг себя – жизнь идет по своему пути. И никак не подчиняется всяким благим пожеланиям. Почему? Попытайся разобраться в этом через истинную жизнь человека: свою, брата, друга… И никогда ни с кем себя не отождествляй. Будь самим собой. Тогда ты нам будешь интересен…

Это слабые люди хотят, чтобы все вокруг него было намертво определено, прихвачено железным обручем…А сильные люди ни о чем таком не заботятся, они просто живут – стихия жизни их не пугает.

Не будь поверхностным – этим ты погубишь себя как писателя.

Не оскверняй уста негодными убеждениями. Вдохновленный ложью писатель – такого не бывает. Его нет.

Ты пишешь для того, чтобы рассказать о человеке, какими идеалами и ценностями он живет - и не следует измерять человеческую жизнь несостоятельными идеями.

Сначала доводя его до уныния такими речами, но потом, переведя разговор на другие, более приятные, темы, мы пытались открыть ему глаза на жизнь, настоящую, где уже трубку мира не курили и томагавками не орудовали. Мы любили Агу как младшего брата, потому что вокруг себя не видели другого человека с таким целомудрием чувств и мыслей.

И Сиддхартха в свое время с такой первозданностью души открылся миру – и разглядел глубины человеческих страданий, угадал истинный путь их преодоления…

А наш Агу такой девственной душой воспринял комсомольскую веру и все еще не понимал необходимость выпутывания из этой мировоззренческой ловушки.

 

Add comment


Security code
Refresh