СОДЕРЖАНИЕ СТРАНИЦЫ

Он был очень хорошим рассказчиком и ту историю, которая меня поразила, рассказал как обыденное событие из своей жизни.

Это была история его женитьбы. В то время ему было около пятидесяти лет, и он был вдвое старше нас, его слушателей.

Они со своим старшим сородичем, рассказывал он, поехали свататься в далекий аул за Чимбаем. Такой далекий поход за невестой объяснялся тем, что тогда, в пятидесятые годы, Нукус еще был малонаселенным городком. И, видимо, здесь не нашлось подходящей невесты. Было достоверное сведение, что в том ауле была девушка на выданье - у таких-то родителей, из такого-то рода. В те годы из столицы в Чимбай шла грунтовая дорога. Попутные машины были редки. Когда они на своих двоих преодолели более двадцати километров, погода изменилась, и зарядил тяжелый осенний дождь.

И они вынуждены были остановиться в том ауле, куда они уже дошли. Просились в ночлег в первый попавшийся дом, назвавшись «божьими гостями». Дождь лил, не переставая, уже несколько часов, им стало понятно, что дальше не пройти – дороги превратились в топкую жижу.

За вечерним дастурханом они познакомились с хозяевами, рассказали о том, зачем и куда шли в такую погоду. Тут они от хозяев узнали, что у них тоже есть дочь, надо бы ее замуж выдать, только вот… У нее был физический изъян, бельмо в одном глазу. В ауле есть достойные парни, но никто пока что не сватается… Так с горечью рассуждали родители о судьбе своей дочери.

Гости переглянулись.

Девушку они видели. Она им понравилась. Ладно сложенная, серьезная, она умела поддерживать разговор.

После ужина они вдвоем вышли на улицу и стали держать совет.

Между ними произошел такой разговор. Они еще не дошли до Чимбая, тот аул находится еще дальше, в такой дождь им туда не добраться, дороги стали непролазные. Наверное, Бог привел его, жениха, в этот дом, видать, эта девушка и есть его судьба… Согласен ли он, если поговорим о ней с родителями… Так спрашивал его старший сородич. Он согласился. Почему, о чем он тогда думал, ни о чем об этом мой рассказчик умолчал.

Короче говоря, они тут же посватались той девушке и вернулись в Нукус…

Судьба так распорядилась, заключил он, о той девушке, по которую-то они выехали, были наслышаны еще с лета, если б не пошел дождь в тот день, или вышли б в путь в другое время…

Сначала я слушал эту историю как очередную байку аксакала, но когда до меня дошел смысл этого события, я был ошарашен, и мне нечего было сказать. Даже не осмелился спросить какие-то подробности – что было потом, не обращались ли к врачам… Но из его рассказов было понятно, что она сейчас является его женой и у них полон дом детей.

Мне было двадцать шесть лет, женат, росла дочь. Но я женился по другому принципу. Я бы не мог поступить так, как он поступил… Для меня это был какой-то странный, необычный жизненный поступок.

Более мне с этим человеком встретиться не довелось. Но эта, услышанная в далекую осень на хлопковом поле история, осталась в дальних задворках памяти, как нечто курьезное и непонятное.

В поступках и деяниях людей вокруг меня таких неординарных случаев было немало. Тогда я над ними особенно не задумывался. Услышал и забыл.

Он работал сторожем в здании обкома комсомола. С виду не подумаешь, что он работает на такой должности. Хорошо одетый, ухоженный моложавый мужчина с изысканными манерами. И очень рассудительный и здравомыслящий человек.

Он интересно рассказывал о своей первой поре работы в этой организации.

В первый день работы, рассказывал он, первый секретарь прошел мимо меня, посмотрев на меня каким-то недобрым взглядом. Я не придал этому значения. Но его неприязненный взгляд в мою сторону повторился и на следующий день. На третий день он вызвал меня в свой кабинет и начал распекать. Почему твое рабочее место такое грязное. Почему пускаешь людей с грязной обувью… Я ответил, что исправлюсь, и вышел из его кабинета. В тот же день на свои деньги купил щетку и положил у входа. Если человек с улицы шел к нашим дверям, я выходил навстречу и просил почистить обувь.

Но он опять меня вызывает и опять начинает пилить: это высокое учреждение, здесь культурные люди работают, почему ты не в костюме и без галстука… И все такое в этом роде. Я пытаюсь отшутиться: мол, вы, большие люди, а мы, рабочий класс, пусть останемся в своей в простецкой одежде… Но его шуткой не пронять. Такие вызовы в кабинет несколько раз повторились. Тогда это мне надоело. И я пошел к заведующему орготделом и сказал, вот так-то так, браток, твой аксакал почему-то взъелся на меня, если ему нужно мое место, пожалуйста, я увольняюсь. Он спросил, что было. Я все подробно рассказал. Выслушав меня, он рассмеялся. Ты, говорит, аксакал, не понял: когда первый входит в здание, ты должен встать и поздороваться с ним. Вот и все. Завтра так сделай, больше он тебя мучить не будет.

На самом деле, завтра же я сделал так, как тот парень посоветовал, и больше первому не было дела до меня. На мое приветствие кивает головой и мимо проходит.

Вот, видите, у каждого свой нрав, заключил он тогда свой рассказ.

И в этом рассказе меня занимало не барские замашки того комсомольского вожака, который потом выпал из обоймы, я даже не знаю, что с ним стало.

Поведение моего героя и в этом эпизоде было исполнено каким-то необычным и недоступным мне отношением к жизни, своеобразным достоинством, которое я затруднялся внятно определить и обозначить для себя.

В этом его мировосприятии была необычная терпимость к слабостям неумных людей, живущих ложными ценностями, пусть-де маленькие люди живут своими маленькими интересами, нас это не оскорбляет… Было какое-то умиротворенное спокойствие в восприятии и хорошего и плохого.

Когда я стал размышлять над этой, открывшейся мне, своеобразной стороной жизни, я вспомнил своего соседа в ауле.

Его первая жена умерла, оставив ему сына, моего ровесника. Он женился второй раз. Эта вторая жена оказалась бесплодной. А сын от умершей жены, то ли он такой уродился, то ли от побоев мачехи, вырос дурачком.

Бесплодная жена умерла, когда ему перевалило за шестьдесят лет. Тогда он в третий раз женился на вдове с детьми. И она родила ему сына…

И в жизненном пути этого человека я увидел черты этой однозначной и непреклонной покорности судьбе.

Раньше мне казалось, что люди вокруг меня живут с одинаковым отношением к жизни. Все рвутся к лучшим кускам, хотят выглядеть лучше, чем другие, и так далее, но это оказалось не так.

Пытаясь разобраться с этим незнакомым для меня жизненным явлением, я постепенно начал понимать, что в основе их непривычных и непонятных поступков лежало особенное благоговейное, мистическое отношение к жизни. Они были другие существа, как инопланетяне среди людей, хватающих и урывающих, охваченных страстью за первенство, за материальные блага…

Это мое открытие разом перевернула мое представление о жизни.

И я увидел, что может быть и другое отношение к жизни, в отличие от нашего привычного жестко-конкурентного, нацеленного на обладание и на успех. Также увидел, что это у них в крови. Это было у них от воспитания.

За жизненными благами они не гонялись.

Были равнодушны и к услаждениям тела.

Они довольствовались тем, что преподносил жизнь. Они твердо знали, что гоняться за самым-самым иллюзия и химера. Мужчина самую красивую женщину его времени не заполучит. И кто знает, может быть тот, кто обладает этой женщиной, не так уж счастлив.

И у этого сторожа в жизни многое было не получено – но он не чувствовал по этому поводу ни сожаления, ни злости.

Да, в большинстве, они вышли из религиозных семей, которые твердо держались определенных мировоззренческих и моральных принципов. Конечно, можно отмахнуться от них, как от явных деривантов и аутсайдеров, говоря, что это консерваторы и фаталисты по своему мироощущению, что они никогда не станут зачинателями ничего нового, что они не добьются больших жизненных успехов в наше время… Все это так. Но они живут среди нас, эти другие люди. Может быть, не в качестве тех, с кого берут пример, но не видеть их тоже мы не можем.

Возможно, я оглядываюсь на них по той единственной и очень веской причине, что благодаря тому, что их внутренний мир устроен по-другому, они остаются выше этой мелкобуржуазной стихии, захлестнувшей нас, с ее внешним лоском и постыдной изнанкой. Они живут среди нас, сохраняя свое достоинство, не соблазняясь теми мирскими благами, ради которых мы готовы друг другу горло перегрызть.

У Мактымкулы я нашел четкое выражение этого мироощущения – все блага и соблазны мира ничто перед цельностью веры пред Всевышним. Эта жизнь – пустая игра, но вера и страх Господень будут иметь свою награду.

Этой веры у них уже не было. Но веками сработанный стереотип поведения остался. Так я для себя объяснил этот феномен.

У средневековых суфиев было понятие рида - упование на милость Аллаха, превращенная в безмятежную радость перед Его решением. Это было такое непонятное для нас состояние духа, когда несчастье радует человека так же, как и счастье, что доволен был бы даже тот, кого Аллах водворил бы даже в ад.

Полное безразличие настоящего суфия хорошо иллюстрирует известная история о дервише, упавшем в Тигр. Некий человек, сидевший на берегу, увидал, что тот не умеет плавать, и крикнул ему, спасать ли его. «Нет», - прокричал в ответ потерпевший. «Значит, ты хочешь утонуть?» - «Нет!» - «А чего же ты тогда хочешь?» - «Того, что хочет Аллах. Чего я могу еще хотеть?»

Это называется смирением пред волею Всевышнего.

И я с таким мироощущением представляю себе известных улем нашего племени.

Я убежден, что с таким смирением был исполнен Мурат-шейх, духовный лидер каракалпаков на отчей земле – в Туркистане. И он не мог совершить того поступка, который наш романист приписал ему: он, якобы, чтобы не видеть несправедливости этого мира, ослепил себя иглой… Верующий человек не мог совершить такого богопротивного поступка. Этот литературный курьез можно рассматривать как пример того, как мы не понимаем людей с иным отношением к жизни.

Таким, я думаю, был и Салмен-ийшан, который, несмотря на все притеснения и несправедливости, совершенные в его отношении новой властью, когда она, во время войны, призвала его успокоить склонившийся к бессмысленному бунту народ, он пришел и образумил потерявших от гнева голову людей, призвал молодых парней идти на фронт… И он был прав. Потому что уже был готов десант для кровавого подавления бунта.

Это было такое отношение к жизни, которое признавало за видимым миром, над своей и чужими жизнями, некое высшее начало.

Здесь ориентиры – Бог и Судьба.

В нашей религии проблема божественного предопределения и свободы воли человека решается таким образом: судьба человека предопределена – но путь он сам выбирает.

У этих людей по-другому устроен внутренний мир: другие жизненные принципы, другая иерархия ценностей, и они по-своему воспринимают жизнь и относятся к ней. Без нашей суматохи и беспокойства. У них определенная в своих границах, раз и навсегда упорядоченная жизнь.

Но я, в силу своего воспитания, не мог принять в качестве жизненной стратегии эту покорность судьбе.

И в то же время я видел, что не все благополучно в жизни и тех, кто хочет видеть себя только победителем на этом ристалище: хорошо, если это у них это получается – они успокоятся, будут наслаждаться жизнью и все такое. Но если у них ничего не выходит: они либо озлобляются, ощетинятся зверюгами, либо губят себя в пьянстве и пороках, таким образом мстя миру за свою неудавшуюся жизнь…

И мне остается лишь признать, что рядом со мной живут люди с другим отношением к жизни, которые принимают судьбу как дар, и у них, в силу особого психического склада, другое ощущения успеха, благополучия и счастья…

И с такой психологией можно жить в полной безмятежности и спокойствии духа, выбирая себе полезное, защищая от вредного, направляя свои усилия на достойные занятия.

В любом случае, мне думается, жить надо так, чтобы люди не презирали тебя. И все. Этого достаточно. А презирать могут только за то, если кому причинишь вред, станешь причиной его страданий…

Почему-то вспомнилось мне такая фраза с одной из сказок «Тысячи и одной ночи»: «Содержание страницы видно по заглавию…»

 

Add comment


Security code
Refresh